Бессмертный полкНе было еще двух часов дня, когда гостевые трибуны на Красной площади снова оказались заполнены. На трибунах сидели люди с военными, полувоенными и послевоенными фотографиями в руках. Это были, теперь известно всем, фотографии их отцов, дедов, прадедов, матерей, бабушек… В самом начале Красной площади, там, откуда утром начинали движение по площади многотонные «Ярсы», сейчас длинной шеренгой в несколько рядов стояли молодые люди в белых футболках с такими портретами. Это были волонтеры. Они ждали, когда подойдут основные силы, начавшие движение от Белорусского вокзала.
Акция была проста и гениальна. Увеличить фотографию своего родного воевавшего человека, приклеить к картонке, картонку прикрепить к металлическому или деревянному черенку. Взять в руки и пройти с ним от Белорусского вокзала до Красной, а вернее по Красной площади. Или по любому другому отрезку любой дороги в стране. Все.
Это настолько очевидно, что я потом не мог понять, почему этого не делали раньше. Даже обидно: потеряно столько лет.
Потому что именно вот это и есть тот праздник со слезами на глазах, о котором столько лет только пелось. Слезы текут из глаз, когда видишь этих людей на площади — тех, кто на фотографиях, и тех, кто их несет. Слезы в глазах тех, кто несет, и в глазах тех, кто стоит и сидит на трибунах с такими же фотографиями.
На фотографиях все люди были с именами, то есть каждая подписана. И все они теперь наконец-то прошли парадом по Красной площади вместе со своими детьми.
А на утренний торжественный парад все они и не мечтали никогда попасть.
Теперь у них есть свой парад.
Я знаю, теперь это будет каждый год и, наверное, всегда. Но этот первый раз не забыть уже никогда. Я стоял на Красной площади уже второй час и не мог заставить себя уйти. Там, за кремлевской стеной, куда ушел российский президент, уже в разгаре были многочисленные двусторонки с его участием.
А здесь девочка на плечах отца несла фотографию своего прадеда и спрашивала:
— Папа, а в России была война?
— Была,— отвечал он ей.
— А в Москве была? — переспрашивала она.
— А в Москве не было,— говорил он ей.
— Как это? — спрашивала она.
— Немцев в Москву не пустили.
— И поэтому не было? — снова уточняла она.
Он задумался. По крайней мере, замолчал.
Померкла вся страшная суета этого дня. Ее вообще не стало. Были только человеческие волны, накатывавшие на Красную площадь. Мусульманка в платке, из которого сверкали одни глаза. Тонкошеий юноша в очках в танкистском шлеме. Дети. Дети в колясках, дети на роликах (им было сейчас тяжелее катиться по булыжной мостовой, чем танкам «Армата», но ни один не останавливался). Дети… Пожилые женщины, успевающие за всеми (потому что шли тут все медленно: в конце концов, торопиться им на Красной площади было совсем уже некуда — дошли); и счастье на их лицах объяснялось еще и этим. Поющие «Катюшу» подростки.
Тут уж было не до георгиевских ленточек. Во всем происходящем чувствовалась какая-то не то что сила, но даже мощь, и при этом никому не приходило в голову выкрикивать жизнеутверждающие лозунги, а когда кто-то попытался скандировать «Рос-си-я!» (а конечно, попытался), то это зависло в воздухе и в нем же сразу растворилось.
Не было маршей. Играли мелодию «Бьется в тесной печурке огонь», и от этой простоты — мурашки по коже. И этот океан людских портретов.
Владимир Путин прошел Красную площадь в первом ряду, вернее, немного отступив и оказавшись не в первом, но и не во втором. И фотографию отца он держал как-то странно: не на вытянутой в небо руке, чтоб видели все, а на уровне своего лица, немного справа. Как будто его отец шел рядом с ним. Президент еле заметно улыбался, и это тоже было странно: у меня, например, не было такого настроения в этот момент, чтобы хотелось улыбаться. Но он улыбался.
...Я вернулся к Мавзолею и простоял около идущих мимо людей еще полтора часа. Рядом переговаривались организаторы:
— Надо что-то делать… Милиция говорит, там уже больше четырехсот тысяч, а будет пятьсот… А еще же вечером концерт…
— Ничего, может, за три часа пройдут…
— Нет, через полчаса будем перекрывать.
Не перекрыли и через два. Я понимаю: рука не поднялась. Язык не повернулся.
Подробнее:
http://www.kommersant.ru/doc/2724453